What is the taste of clouds and smog?
museum piece
You look with disgust sitting inside - sexless and passive. It burns primitive shapes over against by black languorous eyes, smile with wry grin, breathes relaxed, royally - steadily, palpitates in the neck inescapably. And things being independent on this inseparable disgust are perfectly fulfilled by your ego.
You’re smiling humbly and looking with unfeigned child interest in eyes. A liar that knows everything. Narrow palms have been already rubbing up against each other - licking chaps.
Inhale – on one, glance and moistened lips - on two. You’re entering into a hall full of people and admiring sighs, and playing a King-connoisseur. Hands raised in lock and you, like a beautiful castle - on three. Shameless fact and supremacy understanding is on four, and your click “the time to start” - on five.
composition
In heavy, stuffed by summer and intense minds halls sculptures, with tightening necks in the hands of each other - embittered art that embodies harsh reality of the world - remain attractive to visitors, until they found themselves in a similar.
музейная вещица
Ты смотришь с отвращением, что бесполо и пассивно сидит внутри. Оно прожигает черными глазами примитивные фигуры супротив, кривится ухмылкой, дышит расслабленно с превосходством - размеренно, неотвратимо выбивается жилкой на шее. И то, что неподвластно этому неотделимому отвращению, прекрасно исполняет твое эго.
Улыбаешься скромно и оглядываешься с поддельным детским интересом. Лжец, кому все знакомо. Узкие ладони предвкушающе уже трутся друг о дружку.
Вдох – на раз, взгляд и облизнувшиеся губы – на два. Ты входишь в зал, полный людей и восхищенных вздохов, и играешь в короля-знатока. Руки, собранные в замόк и ты, словно прекрасный зáмок, - на три. Бесстыжее превосходство факта, понимания - на четыре, и твой щелчок «пора начинать» – на пять.
композиция
В тяжелых, душных летом и напряженными умами залах скульптуры, стягивающие шеи в руках друг друга, – озлобленное искусство жестокую реальность мира воплощающее – оставались привлекательными для посетителей, пока те не оказывались на их месте.
as incredible as real. my poetry written in december of 2011 and new zemfira of 2013th winter
я хочу жить в твоей голове
разбираться
ворочаться в твоих мыслях
пока облака над небом зависли
и дождь. это твоя погода
мне ведь нужно совсем не много
коленки, торчащие из-под вытянутых футболок
с головой окунуться в сугроб. я обломок
подпеваю вполголоса. разрываюсь
вопросами. ключицами больно.
выпирают. и словно
ломаю снежинки. такие смешные
мои попытки
прятаться, забраться в тебя
ты сказал, что жизнь не так уж плоха
я слышала
теперь смотри, лови, как мелькают
на видеопленке мои глаза
прошло не больше трех недель
Вторая половина воскресного дня давила своей неотвратимостью, пустотой и рутиной понедельника. Обычно мысли Джорджа ворошили одинаковые на вкус и сырость утра, завтрашнюю страницу с «Sad Michael»[1] за скудным завтраком – тост, яйцо вкрутую и черный лоснящийся кофе, безэмоциональный взгляд в зеркало сквозь толстые линзы очков, лик Элвиса на кружке, убираемой в холщевую сумку. Его король рок-н-ролла всегда был печален и скуп на радости, а что до пластинок, лежавших непоколебимыми ровными рядами – потревожить их, встряхнуть собственное существо - значило проявить эксцентричность, столь ядовито воспринимаемую местными порядками. Безумств и крайностей чувств здесь боялись не меньше шальной пули.
Одна подобная пролетела пару недель назад, вызвав гримасы ужаса на лицах устоявшихся жителей, недоумение Джоржда, лай его двуцветного фокстерьера, признающего все несуразности хозяина, и проверив степенность деревьев, стоявших поодаль вдоль длинной и немного негармоничной с точки зрения соотношения широты и оживленности дороги. Это событие, явившееся криком радости, хоть и довольно своеобразной, встрепенуло округу и заставило по-новому посмотреть на давно потерявшего актуальность среди соседей и окружных разговоров мистера Фальконера. Он, наконец и бесповоротно, решил уйти из жизни, чем испугал, но одновременно и обнадежил своих соседей. Мало найдется людей, внутренне и неосознанно раздражающих своими идеальными манерами и существом в целом. Даже уход на тот свет он обставил просто, изысканно - не без определенного вкуса. В результате, после изрядного шума, разговор о нем поутих и, кажется, не собирался подниматься вновь, оставив его на участь местных бюрократических органов.
Сегодня Джордж сидел на кресле, в теплой полутени от тяжелых запыленных штор и смотрел в одну точку. Вот уже длительное время его мысли, после рабочих и бытовых забот и лихорадочных воспоминаний, были заняты разработкой плана - обдумыванием и, пожалуй, смакованием будущего действа. Когда именно этот дерзкий и не входящий здесь в привычку поступок (а по-другому столь категоричное и эгоистическое решение назвать было нельзя) достиг мозга Джорджа – загадка, однако утверждено, что роковой выстрел сыграл ключевую роль. Сама идея внушала определенное уважение, будучи непривычной для посредственности Джоржда.
В этих известных размышлениях прошел весь выходной день. И вот уже настало то самое тяжкое духовному настрою время, когда остается только принять теплую ванну, за неимением других дел расслабиться и свыкнуться с завтрашним испытанием, выпить молока, пролить его и обреченно вытереть капли с пола, прочесть что-нибудь легкое и отвлекающее, и приготовиться, наконец, ко сну. Джордж с отточенным мастерством проделал весь ритуал, дополнив его пижамой в бело-синюю полоску, затянутым и тщательным процессом чистки зубов и критической оценкой себя в зеркале. Не найдя внешних перемен и сообразив о неожиданности собственной выходки для окружающих, удовлетворительно поплелся спать.
Восход в меняющем цвет смоге был уже практически завершен и равнодушен, когда Джордж по инерции хлопнул рукой по будильнику, призывно и радостно сверкающему под лучами свежего солнца. Он без труда открыл глаза, хотя могло показаться - решительностью процесс обязан привычке, в этот день все было иначе. Наш герой знал – в финале его ждет достойное вознаграждение в виде нескольких секунд удовлетворенного самолюбия – которого он не испытывал уже многие годы. Прибавив к этому щекот нервов, внутренний трепет и разрастающееся чувство значительности происходящего, можно получить более-менее полную картину.
Итак, Джордж встал с кровати и прошел босиком прямо в ванную. Минимализм обстановки всей своей возможной белизной накинулся на него, забирая остатки сна и вливая энергию по еле заметным пронизывающим линиям света. Он посмотрел на себя в зеркало и сказал «Сегодня хороший день, чтобы покончить со всем этим». Холодящий вкус мяты оставался во рту до кофе.
За столом Джордж хотел было включить радио, но вовремя одумался и потянулся к сборнику Леннона. Утро, отличный кофе и книга – проверенная временем классика, сопровождающая в данный час тысячи людей, домов и городов. За завтраком ему удалось практически оторваться от прошлых соображений и войти в привычный для себя внутренний ритм, но так продолжалось недолго. Высыпав сухой, почти пыльный, из оставшегося открытым пакета, корм для Чарли, он освободился от еще одной обязанности. Подойдя к шкафу, Джордж сообразил, что подобает одеться согласно случаю и отдал предпочтение белоснежной сорочке. Он с особым усердием и вниманием завязал виндзор, тронул отполированные до блеска ботинки, протер очки. Вложив в бумажник несколько купюр, Джордж ровным шагом направился к выходу.
Сев за руль, он сразу понял, что дорога предстанет длинной и насыщенной. Смотря на зеленую листву деревьев, идеальный газон, тротуар, словно вычищенный кем-то, его взяла горечь и усталость. Но времени оставалось ровно столько, сколько необходимо для прибытия на работу.
Письменный стол все выходные жил собственной жизнью, такой пустой и незамысловатой. Такой же, какой располагал Джордж. Он сел и начал выкладывать бумаги из ящиков, раскладывая их в стопки. Тусклость личной каморки в банке ничуть не беспокоила его, ведь уединенность и тишина были столь привычны и, помимо того, уменьшали давление неопределенности и неожиданности. Ровно в 8:15 заглянул босс и, пожелав хорошего дня, из вежливости осведомившись о выходных, буднично исчез за дверью. Джордж принялся корпеть над желтыми листами, изредка поглядывая на часы, но не придавая узнанному особого значения и разочарования. Между тем, время шло, и полдень уже наступил. Наведя геометрический порядок на столешнице, Джордж покинул помещение и направился прямо через главный вход в здание на улицу, а там – через дорогу – в небольшую, но милую многим его коллегам за быстрый и скромный обед забегаловку. И хотя порции в ней глаголили о своей провинциальности во весь голос, кофе всегда был свежесваренным и, притом, отменным. Из-за близости офисов это место всегда пользовалось популярностью в будни, поэтому Джоржда не удивило то, что молодой человек знакомой наружности спросил разрешения присесть за столик. Собеседник оказался также соседом по улице, «Джон, сотрудник страховой компании», - представился он. Беседа потекла сама собой – ненавязчивая и ни к чему не обязывающая.
- Ваше лицо мне знакомо. В этом районе много офисов, и Ваша компания наверняка тоже располагается поблизости, - попытался завести разговор Джордж, как это подобает приличию.
- Да, но как же Вы не помните? Мы еще и соседи по улице. Вы ведь живете в доме номер 7?
- Верно.
- Так вот мой дом как раз рядом с Вашим, по правую сторону.
- В последнее время я не слишком много внимания уделяю жизни вне работы – знаете, я, что называется, человек непубличный.
- Не отрицаю такой возможности, но хочу заметить, что район также не располагает к активности. Все эти люди пожилого возраста в округе… Нет, сам я ничего против не имею, но их подавляющее присутствие уже сама по себе убивает настроение активности, – с охотой подхватил собеседник. – А знаете что, раз так получилось и мы, наконец, стали друг другу известны, почему бы нам не выпить где-нибудь вместе? Я совсем недавно переехал сюда и, по правде говоря, чувствую себя немного неуютно в одиночестве и в отсутствие друзей.
- Не знаю, позволит ли время. Менять распорядок – не в моих правилах, но давайте дадим идее потенциальную возможность воплотиться, - уклончиво произнес Джордж.
- Замечательно, буду очень рад. – Поспешил отблагодарить Джон. – Однако, я смотрю, что до конца обеда не так много времени, поэтому ни в коем случае не хочу Вас больше отвлекать разговорами. Было приятно познакомиться. – Откланялся он и поспешил к выходу.
- И мне. До встречи.
Немного странным и сумбурным показалась Джорджу данное столкновение, но деваться ему было не куда, да и отменять свои планы он был не намерен - молча и не спеша продолжил есть и окончил трапезу как раз вовремя.
Вернувшись в кабинет, он взялся за дело дня, попутно отвечая на замечания коллег, заходивших то за бланком, то за ведомостью. К пяти, к счастью, предвестников сверхурочной работы не обнаружилось, поэтому Джордж не без радости распрощался с рабочим местом. Вышло скупо и без эмоций, однако неведомый ранее внутренний подъем ощущался и в лице, и в походке. Но никто не придал этому значения.
Джордж не спешил домой – ничто не могло нарушить предписанного, он решил вдыхать сегодня, быть методичным до последнего. Войдя в дом, он несколько секунд полюбовался его видом – макетное строение приятного кремового цвета уже было освещено вечерними фонарями, отчего тени растущих поодаль деревьев мягко падали на его стены. Идиллию прервал лай Чарли, который, несмотря на то, что уборщица выводила его на часовую прогулку перед уходом, все еще не спешил завершать свой день взаперти и просился на волю. Джордж, тем не менее, не решился настолько удлинять свой путь к желанному, поэтому животное осталось неудовлетворенным.
Жаркое шипело и посапывало – даже в тарелке животное естество блюда демонстрировалось рьяно - Джордж наслаждался блюдом. После он все-таки взял себя в руки и довел кухню до идеального порядка, хотя идея бросить все за неимением дальнейшего смысла терзала его добрых десять минут. В итоге природная склонность к функциональности и рациональности взяла верх.
После душа предвестие трепетало в вечернем воздухе, вываливаясь из ванной клубами горячего пара с претенциозностью постановки. Джордж даже не стал наводить лоск внешнего вида – решил, что так неожиданность развязки будет более впечатляющей. Он представлял в глазах нашедших тело след от горечи осознания рока, судьбы и это не могло оставить его равнодушным. Джордж стоял в спальне держа револьвер, охлаждающий только что принимающую жар руку, когда Джон решился нарушить поздний покой соседа и попытать счастья в наведении мостов на будущее. Подходя к дому, он заметил, как густо и монолитно лился свет из окон, как замерли в безветрии деревья и успокоились птицы. Лужайка за оградой зеленела темным и влажным, вымеренность участка и строения логично продолжалась внутри – он еще не был там, но предчувствие убранства уже наступило - замерло на углу крыльца. Натуральная, наполненная деревом и текстилем мебель, расположенная четко и в соответствии с законами логики, поблескивала под электрическими лампами. На полках, столах и других параллельных полу предметах - никаких проявлений излишней романтичности. Признаков обывателя ровно столько, сколько требовалось сказать «здесь живет человек, знающий, что такое эстетика и комфорт». Несколько горшков раскидистой, но не цветущей зелени около углов и мест особой любви домовладельца. Внутренне содержание дома воплощало свежесть и лаконичность.
Вдруг раздался выстрел. И когда это произошло, Джон не был удивлен. Через несколько минут он развернулся по направлению к своему дому и с застывшим, но суетливым взглядом пошел прочь от места события. Что-то кружилось в его голове, но чем это точно не было - шоком или ужасом.
На похоронах Джорджа было 8 человек – в основном соседи – и одна собака. Пахло сырой землей и сезоном дождей. Немноголосвная речь священника не вызвала эмоций, пришедшие тоже, по большей части, держались сдержанно, разве что Чарли жалобно поскуливал – то из-за тоски по не лучшему хозяину, то ли из-за неотвратимости будущих холодов.
Прошло не больше трех недель, но улицы уже успели стать другими. Джон ходил по дому в задумчивости и оттого медленно спотыкаясь и цепляясь за углы мебели и комнаты. В душе у него было спокойно, волновали его лишь способы и проявления, ведь оставалось последнее неоконченное дело. Револьвер уединенно и комфортно лежал в верхнем ящике письменного стола.
контейнер парк
1.
Когда воображаемая вселенная оказалась разбитой, в серое сырое утро понедельника, она проснулась. С головной болью и невыполненными приспущенными заданиями самой себе. День разочарований и депрессии начался.
Все было как всегда. Просто и сильно. Как в последнее время.
Джи приподнялась в кровати слегка. Скрип сломанных прутьев донесся до каждой клетки тихо дышащего мозга и подполов, кишащих мелкими серыми мышами. Когда она поставила правую ногу, наступив на одну из них где-то там, под облупившимся деревом, в висок слева резко вошла игла, чуть провернулась, а глаза защипало от потоков воздуха из приоткрытого окна. Невозможность выносить духоту обрекла на холодные руки и стены комнаты. Синеватые губы не дрожали и не могли сказать ничего. Никого вокруг и не было.
Знакомые со вчерашнего вечера пыль и крупинки еды едва заметно впивались в босые ноги по пути в ванную. Отключенная на ночь вода с чмокающим звуком поструилась из крана. Ржавый цвет уже разъел стены душа и теперь брался за старую раковину. Когда оранж исчез из видимости, она умылась, три раза оросив лицо. Вернувшись за зубной щеткой, обнаружила, что, подобно вчера, тюбик с пастой практически пуст. Выдавив немного, благодаря пальцам и краям стола, она пошла к раковине снова. Мерзшие всю ночь руки не хотели работать, и процесс затянулся на пять минут. Взгляд в это время был направлен прямо перед собой - в забрызганное зеркало – карие опухшие глаза. Сплевывая, она заметила красную линию, одновременно ощутив соленый привкус и набухшую десну. Тело слегка подергивало, когда она языком касалась свежей ранки. Проведя по желтой больничной стене, повернулась назад, склонив голову влево, словно размышляя.
Майка на груди и животе была мокрой каплями – Джи не стала брать полотенце и успела забыть об этом, пока не очутилась в единственной комнате снова.
Влажность хотелось вытеснить, но она наоборот еще сильнее открыла окно. Повеяло сырым асфальтом и концом сентября. Небо под проводами, неаккуратно свисающими от стены, было затянуто серыми разорванными ватой тучами. Она глубоко вдохнула несколько раз. Закрыла глаза.
Мысли ее были словно где-то далеко и нигде. Сосредоточение приходило наплывами, и за эти минуты она старалась успеть сделать как можно больше, потому что иного могло не представиться. Но времени для утра было достаточно. Сегодня она не спешила.
Она позволила себе сменить воду в цветах, купленных ею самой два дня назад у какой-то старушки, сидящей целыми днями у метро с рукотворными букетами, и лишь потом принялась за приготовление завтрака.
Оставив кофе на потом, достала из холодильника яйца и молоко. Расколола, работая запястьем, и начала взбивать удлиненной вилкой с тонким узором на ручке, доливая белого. Когда внезапно она остановилась - открыла шторы, и в комнату ворвался утренний мокрый ветер. Вернувшись к столу и уже раскаленной плите, вылила содержимое миски в сковороду, чуть посолив на кончике ножа. Хлеб - уже немного черствый, но она отправила его в тостер. Кофеварка шумела, добавляя новые звуки к мелодии движения за окном.
Когда все было готово, Джи перенесла тарелку и кружку на окно. Стол был завален книгами разной масти и газетами, кое-где уже пожелтевшими от пролитых жидкостей, еще таблетками или витаминами и осколками сломанного цветочного горшка. Она села на бежево-коричневый затертый плед. Внизу под деревьями проходили люди. Кто в чем. Кофты, плащи, куртки – погода равно обманула всех. Дождь моросил не переставая - создавалось ощущение.
В комнату залетела мошка, спасаясь от капель, падающих с неба. Она захватила ее в руку. Задумалась, но поднесла вилку к губам.
2.
В этот день особенно чувствовалось, что солнечные дожди остались далеко позади горных хребтов, располагающимися где-то за полтысячи километров. Гнус и морось паром валилась на мутные улицы утопшего в тумане города. И хотя трава пока еще держалась, главным образом за счет влаги, она тихо испускала последние стоны, замерзая темным временем суток. Хорошо было лишь мху, размеренно жадно поедающему кору рыжих стволов, обхватить руками которые не составляло труда.
В этот день случилось знакомство Кэтрин и Оливера. Была осень, и им было по 16.
- Меня зовут Кэтрин. И, как ни странно, иногда я люблю.
- Привет. Меня зовут Оливер. И я люблю.
Подростки с пейзажами-ландшафтами в лицах продолжили задавать и отвечать на вопросы, неторопливо прогуливаясь по усыпанным желтыми размокшими листьями аллеям. Они усиленно жестикулировали, подчеркивая правильность и четкость своих слов, грея руки движением и рукавицами. Слышались ярые возгласы то ли радости, то ли возмущения, но всегда с улыбкой на губах. Становилось ясно, что эта встреча зайдет далеко, но насколько – на этот вопрос не мог ответить никто.
3.
Затем она зачем-то прыгнула в фонтан, окунувшись в него целиком. Вынырнув, по колена в воде, Н встала прямо в полный рост и на минуту замерла так, пока вода реками стекала по прозрачному платью, просвечивающему, что придавало ее телу сливовый оттенок. Она капала обратно, раздаваясь кругами-волнами и отдельными звуками в воздухе, поднимающемся от водоема. А когда ее ступни оказались на траве, капли продолжали стекать по ее ногам. От ветра они покрылись мурашками, подкашивались от слабости. Она хрипло дышала.
4.
В высокой сосне на окраине парка было дупло. Влага и духота создавали в нем какой-то иллюзорный уют, которым вскоре воспользовались воробьи. Одно время там ютились и пищали птенцы. Они раскрывали свои неокрепшие клювы и тянулись за пищей, к свету.
Раз за разом прогуливался по дальней дорожке парка мужчина. Он, наверное, был одиноким – так часто встречалась его сутулая фигура, склонившаяся над последними цветами, увядающими прямо на глазах от едкого холода, или заглядывающая в узкое отверстие одного из деревьев. Его тревожило происходящее вокруг, и глаза всегда полнились отражениями других чужих жизней.
В тот день в его вечерней прогулке на крайней дорожке, проходящей мимо заветного дерева, лежал сбитый голубь. Его крылья замерли, зажатые в нераскрывшемся порыве, шея неестественно согнута, а из клюва сочилась кровь, принимая на плитке форму искривленной слабой реки.
Порывом по лицу прошлись скорбь и чувство боли, жалящее где-то чуть выше солнечного сплетения. И подойдя к перекошенной скамье под раскидистым кленом, судорожно достав из рюкзака, покрытого сероватой строительной пылью с улицы, записную книжку, совсем неприметную и заполненную пропусками: то карандашами, то ручками, то невидимыми чернилами, начал чертить линии и буквы. Со стороны казалось – это зарисовка только что увиденной трагедии – так вдохновенно и завораживающе скользил карандаш.
Слова, что он написал рядом с обозначенной птицей, было невозможно прочесть, а завершив, мужчина быстро встал и пошел прочь. Он оставил листок, вырванный из блокнота.
Это был жест выброшенного воспоминания. Теперь оно летело по ветру и тонуло в искусственном пруду.
вчера ночью собаки черную кошку под окном загрызали
и банки, выброшенные из окна второго или третьего не спасали
нежность украли, прогнали
ожесточенность и страх
предписали быть разъеденной червями и смытой душным летним дождем
5.
По субботам Ол и Кэт часто прогуливали однообразные занятия у мистера Ти и убегали на окраину города, катались на велосипеде дедушки или просто дурачились. Случались и долгие глубокие разговоры, почти философские, но им не хотелось отдаляться от своего и так уже убегающего детства – они всегда заканчивали дружным смехом.
Кэт иногда уходила к своему репетитору по музыке в середине дня, и тогда Оливер ждал ее, изучая окрестные дома и прозрачные окна. Бывало, он сам не мог встретиться – помогал отцу со старой поскрипывающей при движении машиной, но вечером они всегда растворялись в озябшем парке. Добегая до скамьи как раз перед началом представления, они усаживались на предварительно захваченный плед и наблюдали за противоположной стороной горизонта.
- Ты замечал, что облака существуют друг под другом? Как они изгибаются и возникают узорами под тяжелыми слоями? Словно кусочки разноцветной серой ваты. Я помню, что в горах они ближе, и иногда можно увидеть их форму. Разве честно, что мы не можем разглядеть их только потому, что наше зрение несовершенно?
- Птицам повезло больше.
- Но ведь ветер, порой, разрывает им крылья.
- Глупая. Нам он разорвет тоже.
Они замолчали и стали смотреть на закат, смешавший оттенки красного, розового, оранжевого и золотого. Кто-то вспоминал садящееся солнце над белками полуторагодовой давности, а кто-то просто вдыхал сегодняшний вечер, но каждый чувствовал себя на своем месте.
6.
Н стояла на автобусной остановке около парка. Неожиданные порывы ветра выбивали ее волосы из-под густо намотанного шарфа и развевали незавязанные шнурки на ботинках, утяжеленных подошвой и влагой. Ее глаза были красными и опухшими и еще не высохшими. Она стояла до последнего, пока автобус не скрылся за темным поворотом, и махала рукой, пытаясь улыбаться. После отъезда она вернулась в парк. Незадумывающимися шагами бродила по тропинкам, собирая остаточные воспоминания и произвольные мысли в один большой снежный ком. Она хотела, чтобы он завалил ее, упав откуда-то с неба или крыши ближайшего дома, под которым она прошла бы этим вечером. Но ничего не происходило. Тогда она вновь и вновь топтала холодную траву и провожала взглядом собственные шаги.
Когда Н подходила к фонтану, силуэт уже начал вырисовываться перед ее глазами. И чем ближе она была, тем отчетливее он становился, грозя ей рукой и говоря неслышные никому, даже ей, слова.
Из бетонной расколотой вазы лилась вода. От нее веяло ледяным, и тело начало дрожать. Оно стало сопротивляться, замедляя свои действия, когда она начала раздеваться. Н скинула шарф - он улегся на траве, туго свернувшись в одну точку. Кофта осталась лежать, раскинув рукава к воображаемому небу, прося об одолжении вернуться.
Н встала на бортик, и теперь брызги стали долетать до ее платья. Оно покрывалось мелкими вытянутыми пятнами и тяжелело. Она несколько минут смотрела на воду. Глубоко дышала и моргала, пока в ее глазах не промелькнула черная тень тоски.
7.
- Мне кажется, нам пора подумать о сексе… То есть заняться.
Ол пытался перевести разговор. На него уже несколько недель давили. Его терзало что-то изнутри. Буквально за пару дней все стало выглядеть иначе – бессмысленным.
- Знаешь, мой последний лак для ногтей похож на сперму. Думаю, я пока не хочу.
Кэтрин была отстраненна и спокойна.
8.
Эс нагружала руки потрепанными папками советских времен, разбавляемыми вялого цвета листами с отпечатками оббитых кружек кофе из столовой. Пытать и без того ноющее плечо было не по силам. И сумка из коровьей кожи смотрела слишком ярко и ново для подобной ноши.
Выходя из университета, Эс щелкнула по единственной кнопке, долгожданно глотая пар воздуха за угрюмой тяжелой дверью. И синтетический звук потек по проводам. Перенося клетки, перехватывающие эстафету и откликающиеся на электронику, в 80-е, словно она смотрела через обманчивые авиаторы. Сдерживая энергичность, разливающуюся по телу, она твердо вышагивала по тротуару. Переменчивый порывистый ветер, сбивающий волосы и заслоняющий взгляд, и ритм разжигали сердцебиение, от которого она вскоре стала задыхаться. Желание движения и действия становилось невыносимым и разливалось с дыханием параллельно охладевшей плитке под ногами. Мимо нее маячили фигуры, завернутые в темные, чаще черные, плащи и пальто. Эс отличалась землистым цветом лица и блестящими отполированными камнями темно-карих глаз. И когда в ходе будней листы с заданиями рассыпались по асфальту, кто-то произнес. Эс узнала этот голос, и его она хотела слышать меньше всего. Камнем полетело сердце, с вершины тополя в парке через дорогу и готово было разбиться, но запуталось в ветках.
- Я собираюсь сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Мы ненавидим друг друга, но сестры – это тесты на стрессоустойчивость.
9.
Оливер сидел перед прудом - прямо на сухой опавшей листве, сквозь которую проглядывали первые признаки зимнего сна.
Ол думал о многом. «Мы переплетаем пальцы и бежим. Волосы и чувства развеваемы ветром. Это и называют любовью?» Этот вопрос, казалось, должен крутиться в его голове вечность. Пока воспоминания не сотрутся, и все это больше не будет иметь значения. Когда они расстанутся, ее место займет Рослин. Он уже был готов.
10.
Я не могу спать,
И пишу стихи.
И когда в голове возникают мысли о тебе -
Сродни дождливой среде,
Серой надвигающейся катастрофе,
Отправляющейся в посылках к тебе,
Обитающему за границей воображаемой карты разума
На дне не моего океана
11.
После работы по пути к остановке Джи проходила через парк. Почти каждый раз ее что-то удерживало в нем. Джи останавливалась, долго выбирала скамью, потом садилась и вспоминала.
Сегодня она вышла из офиса позднее обычного – начинались сумерки, играющие тенями и светом из окон на прохожих. Но ежедневный ритуал не мог быть нарушен, и Джи удалилась к одной из скамеек, расположенной почти в центре, но так густо спрятанной за деревьями, что практически никто не знал о ее существовании – она находилась вдали от тропинок.
Тишина и вечер опускались вокруг нее. Джи переводила глаза с одного дерева на другое. От этого казалось, она озирается. Мельком взглянула на виднеющуюся сквозь поглощенные осенью ветки аллею – там прошла компания молодых ребят. Всего шестеро или семеро. Активные и яркие, в спортивной или подобной ей одежде. Но ни одного голоса не было слышно. Почему-то ее это взволновало, и она встала, пойдя за ними на остановку.
Они сели в один автобус. Три девушки и три парня общались жестами. Они энергично вытягивали пальцы, что-то повторяли губами, смеялись. Одна из девушек была одета в джинсы, кеды и фиолетовую толстовку, чуть широковатую и вдобавок растянутую в рукавах. Волосы, где-то промилированные, где-то со смытой краской, были убраны в небрежный хвост, на ногтях – темно-коричневый не новый лак. За спиной – рюкзак. Ей и ее подруге уступили место, она поблагодарила улыбкой и кивком.
Мужчина, сидевший по диагонали от нее, кого-то напоминал. Он смотрел чуть рассеянным, усталым и спокойным взглядом то в окно, то на нее, следя за движениями рук. Джи отвернулась к потемневшему стеклу автобуса - отражению девушки.
12.
С сидела на излюбленном, обтекаемом тонким пламенем свечи, подоконнике. Буйные ветры за окном более не имели значение - сегодня она закрыла окно до весны.
Когда С заметила пятерых подростков, идущих по низлежащей улице, прилегающей к парку, что невозможно было различить, где окончание и где начало, она размышляла о бейсболе.
Спустя пару минут с угла, по черному свежему асфальту стекало молоко. Из раскрывшегося над чьей-то седой головой неба посыпались красные апельсины.
13.
Джи долго упорно смотрела в голубые экраны. Люминесцентный свет съедал последние остатки бодрости и способность видеть. Несправедливость и смерть на экране тревожили и выливались в слезы на смятой холодной подушке, переворачиваемой раз в десять-пятнадцать минут. Она выбрала сегодня, как и всегда, слишком много переживаний.
После кнопок на пульте, нажатых чуть живыми пальцами, бессонная ночь догоняла хаотичность в висках. Мерещился маниак. Джи лежала, не шевелясь и почти не дыша, почти три часа. Потом погрузилась в долгожданный с мыслью «нереально, невозможно, будь-как-будет».
14.
Н приходила в церковь. Н просила прощения.
15.
У кого-то фобия самолетов - ночные звонки всегда доводили Джи.
Глухой звон потрескавшегося мутного корпуса вечерними часами пусто отзывался в темнеющем пространстве помещения. Всегда продолжительно. Джи надеялась, что он все же затихнет и ей не придется подносить трубку к уху. Если бы вечерами ее расспрашивали о мечтах или пожеланиях, она бы воодушевленно представляла дом на окраине леса. Без телевизоров, громких сирен, машин и телефонов.
Когда настойчивость вибрирующего звука стала достигать своего предела, она поднялась с кровати.
- Ты смотрела вчера эту передачу на National Geographic?
- Нет.
- Так вот, в ней рассказывалось о мышах. Оказывается, некоторые маги считали их наиболее приближенными к религии. Сам Аполлон был их покровителем. Негатив по отношению к ним был надуманным, в первую очередь, христианством. Тогда им и приписали связь с колдунами и ведьмами, разрушительную деятельность, болезни и т.п.
- Ты слушаешь?.. В общем, если вспомнить даже славянские сказки, роль мыши не главная, но зачастую, решающая. В древних индоевропейских культурах, мышь связывает понятия души и судьбы человека, потустороннего мира…
Полусонный разговор начинал клубиться и наращивал темп. Джи стояла посреди комнаты, со всех сторон ее охватывал дым. Голос с другого конца провода с трудом пробирался сквозь плотный занавес железных волокон и пластика, а одолев эту преграду в несколько километров, не укладывающихся даже во взоре с крыши соседнего дома, оставался один на один с искажающейся-шевелящейся тьмой, бессильный и иссушенный.
Разобрать, что настолько сильно желало быть рассказанным, лишая своего создателя и других сна, оказалось не просто. Повесив молочную трубку на аппарат, Джи поплелась в ванную.
16.
- Как ты добрался туда?
Голос Ола равномерно и уверенно читал возникающие на мысленных листах строки из всех тех стихотворений, что оставались в черном, темном ящике стола, воображая себя, хотя скорее - живя, он углублялся и уже тонко наметившееся в начале скрытое любопытство, но теперь все больше - намерение растворить себя в воздухе и заполнить пространство полностью. Впервые его обетованная земля была доступна.
- Как ты добрался туда, если никогда не был раньше? – вновь тихо спросила Кэт. Зная, что не получит ответа, она, отворачиваясь и слезно продолжала о том, что – Все эти вечера, которыми томления и ожидания отвратительны, когда тебе стараются бросить в глаза, члены и ощущения уют, сглаживающий столь медленное нетерпение. Ничего в таких случаях не спасает. Не спасает одиночество мыслей и притягательность инертно выпавшего сна. Это грустно и разочаровательно. Их мечта будущего далека и бесконечна. А долгожданный приход - вовсе не оправдание. Нет той присущей страсти, атмосферы, сигареты, рвения, таяния. Нет удовлетворенности, разве что еле-теплющееся желание поскорее закончить свидание и начать свою настоящую, откровенно вымышленную жизнь, возненавидев это поэтическое самовнимание.
Стекали потоки серого из границ человеческого взгляда.
По кортам брошенным,
По автопортретами Эванса окнам заполоненным,
По крошащимся скелетам красно-оранжевого кирпича,
По ровно сложенным приметам нового дня.
17.
Джи распахнула глаза. Утренние штормы ниспадали тяжелым градом и ледяными завесами на землю. Растрепанные мокрые деревья, взъерошенные земли и наружность улицы смывали усталость, оголяли истощенность. Небеса деликатно пели – подглядывали в замочную скважину – сквозь шторы вдоль окна. Доверенная, но отстраненная стихия размывала дорогу удачи, ежедневной рутины, недосягаемой мечты. Ей было все равно, и неизменно равнодушно стекали потоки серого из границ ее взгляда. По кортам брошенным. По автопортретами Эванса окнам заполоненным. По крошащимся скелетам красно-оранжевого кирпича. По ровно сложенным приметам нового дня.
18.
Шел пустынный вечер в опустившихся сумерках дня, в прошлом солнечного, но полного сероватого смога горящих лесов, истекающего красным ягодно-леденцовым светилом на закате, юрких птиц, летающих осами и разреженных людьми, машинами и приподнимающимися над землей газетами улиц.
Духота, еще лоснящаяся по комнатам города, открывала занавески, и в окнах отражались противоположные оранжево-светлые от коридоров двери, ровные линиями и ниспадающие складками.
Тихий, небеспокоющийся шепот деревьев не нарушал звуков исхода выходного дня. Были слышны вздохи, глотки вечернего успокоения, осторожное дрожащее пение наслаждающейся юности, отдыхающие постепенные шаги в одиночестве или предвкушающей откровение компании.
Цвет пыли и асфальта сменялся еле уловимой синевой, сливающейся на горизонте с непрерывной линией многоэтажек и кранов. Лишь зелень ловила свою сочность и желтоватый ореол в лучах уличных ламп и нестрашную черноту в переулках.
Площадки и площади – пространства пустели.
Поодаль от кирпичных и панельных массивов парк изредка полнился всплесками белых кед или футболок, появлявшихся вспышками и столь же стремительно удаляющимися.
Вдоль одной из неутомимо преображающихся живых стен бродили те, кто любил рассматривать волоски на коже под чуть треплющимся фонарным светом, кто ждал приключений ночи напролет и кто вероятнее всего оставляли задумчивые и замедленные следы на стеклах автобусов.
Опускалось время людей в причудливых позах, изгибающихся в такт своим мыслям, расслабившихся и, наконец, выделивших время самим себе. Они выглядывали из мелких разноцветных бесчисленных квадратов, чтобы проверить, что ничто не угрожает их спокойствию, или же вдохнуть кислород только остывшей растительности раскинувшегося под ними, очерченного сверху и бесконечного снизу, городского леса.
Сгущающиеся краски дышали монотонно и степенно, создавая едва уловимые глазу, но уверенные колебания воздуха и листьев.
Огни и очертания приобретали мягкость и внутреннюю бесконечность. Первозданность пронизывала существование. Решающая точка отсчета и завтра были уже близко.
19.
Деревья, кустарники, скованные распускающейся, колкой зимой молчали. Два тополя срослись ветвями так, что, казалось, душили друг друга. В стороне от смертельного выяснения отношений по стволу дерева стекал медом сок. И когда острое электрическое железо привносило холодный запах, сладость и сталь сплетались в одну неотвратимость.
Пни-памятники, растущие в геометрическом беспорядке, остались через пару недель. Древесная стружка всех оттенков влажного коричневого разлеглась на скорбящей траве. В декабре голубиные перья, изумрудные, серые, поднимались порой с замерших мягких подстилок земли.
Дожди всегда начинаются после зимы
20.
По выпарившейся, охлажденной ночью плитке шел человек. Неприметность в тягучесть утра не бросалась в глаза, а что до ног - смущенные нетолерантным пробуждением глаза не доходили.
На двух третьих фигуры витрувианского человека проявлялся растительный цвет суровой фантазии. Среди темного пыльного кашемира зеленого, спокойствия черной геометрии изредка сдержанно горели красные звезды. То был свет утихших бурь, утраченных воспоминаний, прошлых жизней. Накаленные утерянные четверги, метущиеся среди желания подарить свободу и любоваться вновь разгоревшимися светилами. Невысказанные слова и забытые иллюзорные и поросшие мхом воспоминания – обрывки прошлого. Все смешалось и все было там. Знак опыта и пережитой жизни. Но, вероятно, не всей.
Фигура направлялась прямо. Сквозь листву и поникшие усилия парка. Во всем существе этого шага сквозила уверенность, степенность и твердость. Спокойствие и предопределенность не тянулись шлейфом скуки, но лишь явной, давно ясной и очевидной решительности. Что могло остановить его? Порыв ветра в лицо? Мертвый голубь на асфальте? Чей-то провалившийся тест и разлетевшиеся слова – забытые кластеры памяти? Обреченно упавший первый предвестный лист? Он откликался на каждое проявление существования мира. Это был человек, сохраняющий и рождающий гармонию, наполненный и открытый, знающий, но не упивающийся собой.
21.
Ол и Кэт шли по последней оставшейся тропинке, среди обреченно и безмолвно стоящих низких толстых стволов – тополей с отобранной жизнью.
- Мне проще, если тебе лучше.
22.
Когда реальная вселенная оказалась разбитой, в серое сырое утро понедельника, она проснулась. С головной болью и невыполненными приспущенными заданиями самой себе. Тошнотворная ежечасная победа над солнцем началась.
штормовой ветер надежды порвал
ты так далеко, словно умер
или никогда не существовал
не думай, не дыши, не вкушай
пусть легкие разорвет вечный май
